сегодня 26 июня, понедельник
Определяем город...
Дина РУБИНА Ближайшие
концерты
к списку
исполнителей


Родилась в 53-м, уже после смерти Усатого,
в семье художника и учительницы истории.
И та и другой родились на Украине.
Отец — в Харькове, мать — в Полтаве.
В Ташкент родители попали каждый своим путем.
Мать — с волной эвакуации, явилась девчонкой семнадцати лет,
бросилась поступать в университет, (страшно любила литературу).
В приемной комиссии ее спросили строго —
"Вы на филологический или на исторический?"
Она закончила украинскую школу, слово "филологический" слышала впервые,
спросить — что это значит — стеснялась,
так и поступила на исторический.
Ночью работала охранником на оружейном заводе,
днем спала на лекциях, которые читали блестящие профессора
московского и ленинградского университетов, эвакуированных в Ташкент.
Зимы те военные были чудовищно морозными.
Картонные подметки туфель привязывались веревками.
От голода студенты спасались орехами —
стакан стоил какие-то копейки.
Тогда еще не знали, что они страшно калорийны.
Кроме того, в студенческой столовой давали затируху.
И студенты и профессора носили в портфелях оловянные миски и ложки…
Однажды моя восемнадцатилетняя мать
случайно поменялась портфелями (одинаковыми, клеенчатыми)
со знаменитым московским профессором,
который читал курс средних веков по собственному учебнику.
Обмирая от стыда, она подошла к учителю и сказала:
"Профессор, вы случайно взяли мой портфель и мне ужасно стыдно:
если вы его откроете, то обнаружите, что в нем нет ничего,
кроме миски и ложки для затирухи".
Профессор сказал на это:
"если бы вы открыли мой, то увидели бы то же самое."…

Отец родом из Харькова —
вернулся с войны молоденьким лейтенантом —
в Ташкент, к эвакуированным родителям.
Поступил в художественное училище,
где историю преподавала его сверстница —
очень красивая, смешливая девушка…
Так встретились мои родители.

У того и другого в семьях есть легенды, вполне литературные.
Из одной легенды я уже состряпала "путевые записки" — "Воскресная месса в Толедо", которые были опубликованы во 2-м номере "Дружбы народов"
и вошли в книгу, вышедшую в издательстве "Вагриус".
А "цыганская" легенда материнской родни еще ждет своего часа. Написать в двух словах не получается. Уж больно романтична.


Полагаю, что на отрезке — до и после революции —
мои предки занимались ровно тем, чем занимались сотни тысяч украинских евреев:
немножко торговали, немножко учились, немножко учили других.
Прадед по матери был человеком религиозным, уважаемым и —
судя по некоторым его высказываниям,
которые до сих пор цитируются в семье —
необычайно остроумным.
Прадед по отцу — варшавским извозчиком, человеком необузданной ярости,
от чего дед в четырнадцатилетнем возрасте бежал из дома
и никогда не вспоминал о своей семье.
От этого, не слишком далекого, предка — вспыльчивость
и умение портить отношения с людьми.

Детство мое, равно как и юность, и молодость, да и вся последующая жизнь —
в домашней тесноте, буквальной: маленькие квартирки,
где у растущего человека нет своего угла.
Одна из комнат обязательно — мастерская, — ибо сначала отцовские холсты
расставлены по всем углам, потом — мужнины.
Про все это я писала в повести "Камера наезжает!"
Итак, теснота физическая, бытовая, а также теснота обстоятельств,
постоянно давящая…
Ну, и занятия музыкой по нескольку часов в день —
специальная музыкальная школа при консерватории… в общем, было о чем писать.

Непреклонное лицо на фотографиях тех лет. Мое лицо.
Беззащитные глаза, квадратные скулы.
Довольно жалкое существо, угнетенное служением прекрасному искусству,
будь оно проклято…

Мое созревание, — то есть, настаивание жалкого цыплячьего мозга
на спирту и специях жизни колониальной столицы, —
сопровождалось видениями.
Вернее, так: самая обыкновенная вещь —
сценка, случайная тающая фраза в уличной толпе, обиходная деталь быта
вдруг высекали во мне сверкающую искру и я впадала в прострацию.
Нежный подводный гул в ушах, давление глубинной толщи,
парное дребезжание воздуха, какое в жару поднимается над раскаленным песком,
сопровождали эти непрошеные медитации.
Так однажды на уроке физики я вылетела из окна
и совершила два плавных круга над школьной спортплощадкой —
я уже писала об этом.

В другой раз дивный пейзаж на щелястой стене деревянного нужника в углу полузаброшенной стройки ослепил меня по дороге из музыкальной школы.
Пейзаж, пейзаж. Я имею в виду буквально: картину.
Почему-то я не остановилась внимательно осмотреть находку, а прижимая к тощему животу нотную папку, прошла мимо,
только выворачивая назад голову, пытаясь удержать чудное видение (гул в ушах, дрожание воздуха…)
На следующий день никакого пейзажа не оказалось. Обморочное отчаяние. Тоска по зефирно-фарфоровым красотам загробной жизни.
Сейчас я думаю, что это была мазня одного из рабочих — почему бы и нет? Вероятно, он вывесил картину сушиться, после чего снял.
Словом, сегодня меня ни на йоту не заинтриговали бы подобные приключения моего воображения.
А в то время я жила глубоко и опасно. На грани умопомешательства, как многие подростки.

Постоянное впадание в медитацию.
Провалы в какие-то колодцы подземной блаженной темноты, сладостное оцепенение и разглядывание себя — изнутри:
атласное дно закрытых глаз, с бегущими вбок снопами изумрудно-оранжевых искр.

Центральная колея детства — музыкальная школа при консерватории.

Что может быть страшнее и нереальнее экзамена по фортепиано?
Дребезжание рук, ускользание клавиатуры, дактилоскопические следы на узких спинках черных клавиш от вспотевших пальцев…
И оскорбительное забывание нот. Что вообще может сравниться по издевательству и униженности с твоим, непослушным тебе, телом?

Поджелудочная тоска, тошнота в суставах, обморочный заплыв глаз — так, как я боялась сцены, ее не боялся никто.
Я выплеснула из себя в детстве и юности прибой этого горчичного ужаса, выдавила этот предсмертный, посмертный липкий холод из застывших пор.
Мне уже ничего не страшно... Я видела все, я возвратилась из ада.
Поэтому никогда не волнуюсь на своих литературных выступлениях.

Детские дружбы — штука хрупкая, возникают быстро, рассыпаются быстро…
О Ташкенте мне еще предстоит написать, очень интересный был город в мое время,
благословенный Юг, со всеми вытекающими подробностями быта, дружб, соседства, некоего южного вавилонства, смешения языков и рас. —
Слишком широкая тема, а я человек деталей.

Итак, закончила специальную музыкальную школу при консерватории для одаренных детей.
Такая элитная каторга, об этом тоже писала в "Уроках музыки", и напишу еще.
Фортепиано, черт бы его побрал.
Из школьных лет — осталась одна дружба, которая и сейчас со мной, в Израиле, живет под Хайфой, пиликает на скрипочке, преподает, уже бабушка.
А вчера мы — восьмиклассницы — стояли у окна после "технического" экзамена, на втором этаже школы им. Успенского,
смотрели, как падает снег и грели руки на батарее.
Это было вчера.

Затем — консерватория, преподавание в Институте культуры,
и прочий сор биографии, из которого давно уже выросли повести и рассказы.

От первого, несчастливого, брака — взрослый сын, от второго, счастливого, — дочь.

Первый рассказ был напечатан в журнале "Юность", когда мне исполнилось шестнадцать лет.
Назывался он "Беспокойная натура", ироничный такой маленький рассказик, опубликован в разделе "Зеленый портфель". В то время я постоянно шутила.
Потом еще два рассказа были там же опубликованы, после чего я торжественно перешла в отдел прозы этого журнала
и печаталась там до самого отъезда из Советского Союза.
Конечно, лучшие мои вещи они не брали. Так, рассказы, по мелочи.
Но читатели меня запомнили, любили, ждали журналов с моими вещичками.
Так что, страну я покинула уже, в общем, известным писателем.

Толстые журналы меня признали издалека, из-за границы,
наверное, надо было уехать, чтобы пробить плотину "Нового мира", "Знамени", "Дружбы народов".
Правда, и писателем в Израиле я стала совсем другим, но это уже другая тема.

Моя писательская жизнь в Ташкенте очень забавна, тоже — сюжет для прозы.
Для заработка я переводила узбекских писателей. Премию министерства культуры Узбекистана получила за откровенную халтуру,
которую накатала по мотивам узбекских народных сказок, совместно с поэтом Рудольфом Баринским.
Дело в том, что от первого мужа я ушла с маленьким сыном к родителям, тем самым умножив вечную тесноту.
Надо было срочно покупать кооперативную квартиру, я села и написала пьеску для театра музыкальной комедии.
Там она и была поставлена, и с успехом (видно по премии), шла.
На гонорар я купила однокомнатную квартиру, в которой прожила до переезда в Москву.
Пьеска называлась "Чудесная дойра" (это инструмент такой, вроде бубна).
Друзья, разумеется, переименовали ее в "чудесную Двойру".

В театрах ставилась пьеса по моей известной повести "Когда же пойдет снег?".
Ее же в виде радиопостановки гоняют до сих пор, ее же в виде телеспектакля показывали по центральному ТВ много раз.
Она ставилась в Москве, Перми, Брянске и еще Бог знает где.
До сих пор какие-то письма от провинциальных режиссеров доносят до меня разные сведения о постановках.

Фильм по неудачной повести "Завтра, как обычно" тоже сняли на "Узбекфильме". Фильм тоже ужасный.
Назывался "Наш внук работает в милиции". Было это в 1984 году.
Зато, на материале этих киностраданий написана удачная повесть "Камера наезжает".
Значит, страдания и пошлость окупились, то есть, рентабельны.

Вообще же, убеждена, что мою прозу можно только читать. (Вот недавно в спектакле МХАТа один из рассказов читала Даша Юрская).
Играть меня в театре и кино так же невозможно, как играть Искандера или Довлатова.
Проза писателей с ярко выраженной авторской интонацией не поддается переносу на сцену и экран. С этим нужно только смириться.

Когда снимался этот несчастный фильм, познакомилась со своим вторым мужем, значит, страдания окуплены вдвойне.
К нему и переехала в Москву. Опять — в тесноту, в "хрущобу", где и прожили мы до 90-го года,
года эмиграции, до следующей, уже израильской экзистенциальной и полной "тесноты": — квартиры, денег, страны.

В Москве жила свободным художником (вообще, свободным художником живу лет с двадцати трех,
служить — фрагментарно — стала только переехав в Израиль, и вот, сейчас, о чем — ниже.)
Круг общения — самый разный. Конечно, — писательский, художественный, музыкальный. Самый широкий.
Я при внешнем беглом пригляде — довольно открытый человек, вполне светский. Так что, знакомства перечислить трудно.
(Муж мой работал какое-то время в театре на Таганке, поставил с режиссером Ефимом Кучером несколько спектаклей, вот вам и актерская компонента;
я писала радиоспектакли на московском радио, вот вам и еще один бок московской жизни,
ну и журналы, ЦДЛ… — словом, как у всех московских литераторов.)

В конце 90-го мы репатриировались.
Это — рубеж биографический, творческий, личностной.
И что бы я ни делала в Израиле — немножко служила, много писала, выступала, жила на "оккупированных территориях",
ездила под пулями, получала литературные премии, издавала книгу за книгой и в Иерусалиме, и в Москве… —
все это описано, описано, описано… Нет нужды повторяться.
Премий две — за книги.
Одна, им. Арье Дульчина, за книгу "Один интеллигент уселся на дороге",
вторая — Союза писателей Израиля — за роман "Вот идет Мессия!".

Период творческого кризиса переживаю всякий раз, поставив точку в очередном романе-повести-рассказе-эссе.
Вообще, живу в вечном состоянии творческого кризиса. Повышенно самокритична.
После переезда в Израиль действительно, молчала полгода.
Но это был не узко-творческий, а тотально-личностной кризис, о котором я тоже писала в повести "Во вратах Твоих", и в романе "Вот идет Мессия!".

Мой муж и моя дочь религиозны в самом прямом иудейском смысле этого слова. Со всеми вытекающими деталями жизни.
Я же выскальзываю из любых пут, как и надлежит быть художнику, — хотя, конечно же, обращаюсь к Богу постоянно.

Информации о ближайших концертах нет
Чтобы быть в курсе вы можете подписаться на рассылку

© 2005 — 2017  Гнездо глухаря

Посмотреть договор-оферту

Rambler's Top100 Rambler's Top100

| концерты | теплоход | контакты | меню | рассылка | гостевая | Скидка на День рождения | попечительский совет

Наши друзья
       
SBTG.RU Организация интернет-трансляций. Видеосъемка.